Новое позиционирование РФ в глобальном хозяйстве – возможности и перспективы

29.09.2015

Основные положения проекта доклада ИНСОР (скачать полную версию):

Глобальная экономика вступила в относительно длительный переходный период к новому качественному состоянию на основе перебалансирования общемирового спроса и глубоких сдвигов в структуре предложения товаров и услуг. Уже начальная фаза этого транзита обнаружила для всех его участников необходимость адаптации к «продвинутой взаимозависимости», когда целостный экономический мир все более выступает основанием перемен в его национальных составляющих. Понимание логики этих процессов чем дальше, тем больше будет определять нескоротечную устойчивость результатов и российской экономической политики.

Что означает быть в мейнстриме?

Чтобы будущее место российского хозяйства в новой глобальной экономике не оказалось около обочины развивающихся процессов, надо находиться в их мейнстриме. 

Локомотивом мирового роста практически на десятилетия вперед стал АТР. Для того, чтобы через 20-30 лет остаться в ТОП-10 глобального хозяйства, России предстоит добиться достойного экономического присутствия в этом макрорегионе. В этих обстоятельствах выбирать между Востоком и Западом — посылка, хотя и навязчивая, но заведомо ложная. Но выбор иного порядка делать необходимо. Он — либо в реальном переходе к новой модели развития через многотрудные структурные реформы (а по этому путеуказателю, хотя и с разной скоростью, движутся все главные экономики мира), либо в перемещении во «вторую лигу» глобального хозяйства на позицию «наблюдателя на углеводородах» за всем происходящим (что может случиться уже к концу текущего десятилетия). 

Лидеры (Китай, США и Индия), судя по прогнозам, на дистанции уже ближайших 10—15 лет резко уходят в отрыв (по объемам ВВП с 2-5 до 5,5-8,5 раз). Но это рабочая гипотеза, а не «физическая константа». В этой истории нет фатальной предопределенности, поскольку все ее участники на деле сталкиваются со сходными ограничениями и общими вызовами. 

Глобальная экономика ценами мировых товарных рынков и котировками финансовых площадок, трансфертом технологий и потоками капитала, а главное — усиливающейся конкуренцией, чем дальше, тем жестче будет предъявлять «критерий соответствия» своим национальным составляющим. При этом позиции национальных экономик на обозримом как минимум полуторадесятилетнем горизонте уже существенным образом зависят от:

  • выравнивания глобального дисбаланса между финансовыми и прочими инвестициями; 

  • преодоления инфраструктурного дефицита; 

  • форсированного накопления человеческого капитала; 

  • увеличения трудовой активности стареющего населения; 

  • готовности адаптироваться к беспрецедентному ускорению технического прогресса, способному радикально изменить содержание производства и потребления, спроса и предложения на новых рынках товаров и услуг. 

Для России синергия этих (да и многих других) вызовов потребует ответа адекватными изменениями институционально-регулятивной среды с учетом норм и стандартов, продвигаемых в рамках международной экономической координации (в настоящее время это, прежде всего, реформы финансовых секторов, включая борьбу с оффшорами). Работу на этом треке, впрочем, тоже предстоит основательно активизировать, внося и отстаивая собственные предложения. Важнейший инструментарий для этого предоставляет наше участие в «Группе двадцати».

Во-первых, это – широкое пространство для формулирования и защиты собственных интересов. Во-вторых, это – «постоянная прописка» в глобальном контексте принятия экономико-политических решений, что позволяет практически в режиме реального времени учитывать мировой опыт регуляторов в ситуациях, сходных с имеющими место в национальном хозяйстве. В-третьих, это – адекватно оценивать качество и «узкие места» отечественных рыночных институтов и госуправления с точки зрения их соответствия «регулятивному мейнстриму» (постепенной нормализации денежно-кредитной политики, повышению роли налогово-бюджетных инструментов в усилении деловой активности и ускорении структурных трансформаций и, наконец, собственно структурным реформам). В-четвертых, нахождение России в мейнстриме требований к конкурентоспособности институтов принципиально для всех ее партнеров по глобальному хозяйству для понимания ими логики решений и действий в российской экономической политике.

В стандартизации деловых практик и правил международного конкурентного общежития традиционная грань между Востоком и Западом стирается. Вместе с тем, многие институты на Востоке еще только формируются, что в принципе открывает новые возможности расширению торгово-инвестиционного взаимодействия с Россией. 

Международная торговля – вызовы для России

Россия зависит от мировой торговли больше, чем США и ЕС. Однако, чтобы получать высокие доходы от нее в экономике XXI века, страна должна быть открытой, ориентируясь на глобальные рынки.

Прошедшие три года после присоединения России к ВТО еще не дают оснований в полной мере судить о последствиях членства в этой организации. Существенная выгода может быть получена лишь в результате значительного расширения российского экспорта и освоения новых рынков при увеличении доли товаров с высокой степенью добавленной стоимости и современных услуг.

Сложившаяся к настоящему времени в РФ структура госуправления в сфере торговой политики и международных торговых переговоров, к сожалению, не способствует обеспечению высокого качества и оперативности решений. В целях повышения качества, координации и оперативности решений в сфере международной торговли и с учетом лучшего зарубежного опыта представлялось бы целесообразным ввести пост Специального представителя Президента РФ на торговых переговорах в ранге вице-премьера.

Перед РФ стоит актуальная задача овладения искусством использования механизма разрешения споров внутри ВТО (по сути главного элемента, обеспечивающего устойчивость организации). Это, в свою очередь, требует создание кадрового потенциала для национальной экспертизы в сфере торговой политики и права ВТО. Это настоятельно необходимо, в том числе и потому, что ВТО является одним из немногих постоянно функционирующих институтов глобального управления. Организация реально противодействует нарастающей тенденции протекционизма и предотвращает торговые войны.

Вместе с тем, необходимо учитывать и тот факт, что рост региональных (преференциальных) торгово-инвестиционных соглашений – устойчивая тенденция последних лет. В настоящее время они (в основном – зоны свободной торговли) не противоречат принципам ВТО.

Но на подходе их «новое поколение», уже обозначенное инициативами  по созданию так называемых мегарегиональных соглашений, крупнейшими из которых могут стать Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство между США и ЕС (ТТИП) и Транс-Тихоокеанское торговое партнерство 12-ти государств (ТТП). В обоих ведущая роль принадлежит США. Соглашение в рамках последнего может быть подписано до февраля 2016 года. Важнейшая задача ТТП, которую преследуют США при поддержке Японии, – не допустить доминирования Китая в определении правил торговли в регионе, который в свою очередь активно продвигает альтернативный проект Регионального всеобъемлющего экономического пространства (РВЭП). Подписание ТТИП очевидно произойдет позднее – на переговорах между Вашингтоном и Брюсселем остается ряд нерешенных вопросов.

России путь в ТТП формально не закрыт. Однако включиться в процесс переговоров Москва смогла бы только через предварительные переговоры с Вашингтоном. При этом необходимо иметь в виду, что придется соответствовать жестким торговым нормам, принимаемым в рамках ТТП. Форматы РВЭП более мягкие, но при этом не регулируют многие вопросы инвестиционного сотрудничества, финуслуг и защиты интеллектуальной собственности.

Следует учитывать, что ТТП и ТТИП смогут задавать нормы в правилах торговли, так как на них будет приходиться соответственно не менее 30% и 40% международного торгового оборота. Поэтому не исключены коллизии с нормами ВТО. В случае с РВЭП их вероятность также остается значимой. 

В складывающихся обстоятельствах Россия заинтересована в укреплении ВТО, но одновременно должна сформировать позицию в отношении ТТП, ТТИП и РВЭП.

В последние десятилетия бурное развитие получили глобальные цепочки добавленной стоимости (ЦДС), которые стали новым драйвером мировой торговли и инвестиций, и привели резкий к резкому росту торговых потоков.

Двумя ключевыми условиями успешного включения российского бизнеса в ЦДС являются благоприятная деловая среда и долговременная стратегия привлечения иностранных инвестиций.

По общему суммарному индексу участия в ЦДС (48,06%) Россия отстает не только от ведущих мировых производителей, но и от Белоруссии.

Если говорить о ЦДС, имеющих наибольшую протяженность, то российский бизнес вовлечен в них в сферах автомобилестроения и авиапрома. Кроме того, есть отдельные «включения» в нефтедобывающей, нефтеперерабатывающей,  химической промышленности, цветной и черной металлургии.

Перспективы наращивания участия российского бизнеса в ЦДС имеются в нефтегазохимии; создании новых материалов и использующих их производств; агросекторе; металлургии и деревообработке; легкой и текстильной промышленности.

Участие в ЦДС обеспечивает реальную интеграцию бизнес-структур Востока и Запада, позволяющую российским компаниям значительно расширить проникновение на новые рынки и освоить новые технологии. Вместе с тем решение задач расширения кооперационных связей в рамках ЦДС может в той или иной степени вступать в противоречие с курсом на импортозамещение. 

Структурные барьеры, общие для несырьевого и ресурсного экспорта, по сути одни и те же как на западном, так и на восточном направлениях. Для их ослабления и последующего эффективного преодоления необходима продуманная и последовательная экспортоориентированная структурная политика.

Одной только господдержки внешнеэкономической деятельности в традиционных ее формах, хорошо известных из мировой практики (экспортные кредиты, гарантии, страхование рисков и т.п.) недостаточно, хотя ее объемы еще только предстоит вывести на «проектную мощность», отвечающую запросам бизнеса.

Девальвация рубля открыла окно возможностей для включения в цепи добавленной стоимости и форсирования продаж за рубеж (в том числе с производств под иностранными брендами, локализуемыми в России), но одновременно и ужесточила сроки для принятия необходимых решений.

Наряду с этим переоценки требуют многие представления об импортозамещении. У него есть бесспорные приоритеты: кооперационные поставки в сфере ОПК, энергетики и оборудования для ТЭК, продовольственный рынок.

Во всем остальном при сохранении курса на замещение потребительского импорта обрывать связи по поставкам инвестиционного назначения категорически противопоказано. Такой импорт необходим для диверсификации экспорта, в том числе, через встраивание в ЦДС. Тем более, что конкурентоспособный экспортер всегда может найти собственную нишу и на внутреннем рынке.

Но, и такое «умное» замещение импорта способно представить urbi et orbi лишь отдельные «кейсы» без выращивания институционально-регулятивной среды, стимулирующей к подобным, однако, уже массовым мотивациям и действиям. Без структурных реформ, «втаскивающих» экономику РФ в новую модель ее развития, добиться этого невозможно.

Управление системными рисками

Напор меняющихся не в лучшую сторону внешних условий и жестких внутренних ограничений устойчивому развитию не оставляет альтернативы перепозиционированию России в мировой экономике. Качество конечного результата, однако. не гарантировано. «Маршрут» изрядно обставлен рисками, немалая часть из которых не опознана. 

При этом на недооценку фундаментальных тенденций трансформации глобальной экономики, содержание которых во многом определяется беспрецедентным ускорением развития науки и техники, накладываются завышенные ожидания от «тактических ходов» в рамках не вполне ясных «стратегий» (например, в так называемом повороте на Восток). В то же время, погружение в детали, казалось бы, уже вполне выверенных долгосрочных планов нередко сбивает их «настройку», требуя новых решений, способных поменять логику уже разворачивающихся процессов (свидетельство тому – евразийский интеграционный проект).

Все это, по большому счету – признаки «стратегического недостроя», способного привести уже не просто к отдельно взятым частным неуспехам, а к фронтальному сжатию конкурентной способности экономической системы в целом. В то же время, они то и указывают на те сферы, где обозначившиеся количество рисков требует нового качества управления ими.

Ближайшее десятилетие станет временем начала перехода к шестому технологическому укладу, связанного с внедрением масштабных инноваций и усилением конкуренции на новых глобальных рынках высокотехнологичных товаров и услуг. К 2025 году расчетный экономический эффект от применения прорывных технологий оценивается от 14 трлн до 33 трлн долларов США. В развитых экономиках уже реализуются программы, направленные на структурную перестройку промышленности и организации управления производством в соответствии с этими трендами. Не отстают Китай и Индия. Идет работа над формированием условий для развития производств, драйверами которых становятся преимущественно высокотехнологичные компании среднего бизнеса. Разворачивается международная конкуренция за будущие «сетевые» рынки, которым еще предстоит сложиться на основе нового предложения товаров и услуг, ориентированного на глобализацию индивидуального потребления. 

На трассе этого «межукладного перехода» Россия пока в числе отстающих. Национальная технологическая инициатива недостаточно ориентирована на формирование бизнес-среды, соответствующей описанным в докладе глобальным тенденциям. Незначительна и инвестиционная активность на этих направлениях.

Органическая взаимосвязь технологического прогресса в мире и становления новых рынков, как представляется, требует расстановки новых акцентов в российской политике поддержки инноваций. Интенсивность распространения новых технологий в современной экономике — производная качества институционально-регулятивной среды и бизнес-климата. Соседи по глобальному хозяйству на Западе и Востоке заняты именно этим. Определение же приоритетов технологического развития сверху в отрыве от усилий по формированию нового поколения малых и средних бизнесов, «живущих» созданием новых рынков, будет малоэффективным. Без этого затруднительно ожидать устойчивых результатов как от разворота на Восток, так и в целом от действий, направленных на несырьевую реинтеграцию российской экономики в глобальное хозяйство.

В условиях падения российской экономики, вызванного возникшим в 2013—2014 гг. сочетанием негативных факторов (отсутствие структурных реформ, снижение цен на сырье, санкции), руководство России пытается укреплять связи с азиатскими государствами. «Поворот к Азии» должен не только помочь развитию российского Дальнего Востока, но и компенсировать потери от сворачивания сотрудничества с ЕС, США и их союзниками.

В целом появление осмысленной внешнеэкономической стратегии в Восточной Азии будет для России движением в верном направлении — рост этого региона способен быть драйвером для российской экономики в целом. Азиатские возможности России не исчерпываются доступом к новым рынкам для экспорта сырья — страны АТР могут также стать источником капитала и технологий.

Между тем в нынешних условиях достраивание «азиатского вектора» российской внешнеэкономической стратегии сопряжено со значительными трудностями и не заменит в среднесрочной перспективе связи с Западом. Развитие связей с государствами Азии и работа с региональными инвесторами происходит с запозданием и в крайне неблагоприятных внешних условиях. Специфические проблемы, над преодолением которых предстоит задуматься для успешной интеграции в АТР, заключаются в четырех вызовах: уходе от ориентации исключительно на Китай (при расширении торгово-инвестиционного сотрудничества с Индией и странами АСЕАН), снижении негативного влияния санкций (неформально многие азиатские банки и компании следуют в их фарватере), наращивании знаний о России среди азиатских инвесторов, а также углубленной экспертизе в России по АТР (включая государство, бизнес и гражданское общество). Значимый вопрос – постоянный мониторинг рисков экономики и особенно финансовой системы Китая, которые приобретают все более глобальный характер. В повестке дня – учет последствий для российского бизнеса от интернационализации юаня и корректировка завышенных ожиданий от реализации (в том числе и уже заявленных) инвестпроектов.

В числе безусловных стратегических интересов России развитие Евразийского экономического союза. Чтобы реализоваться как интеграционная структура мировой значимости, ЕАЭС должен достичь убедительных результатов в ближайшие пять лет. Основное содержание интеграционного процесса на постсоветском пространстве пока находится в области торговли товарами. Казалось бы, рассчитывать на скорые и весомые результаты следует именно в этой области. Но в последние 3—4 года существенной переориентации товаров стран-членов ЕАЭС на внутренний рынок Союза не происходит. Нужно иметь в виду также, что чем более разнятся условия, на которых участники ЕАЭС строят свои отношения с третьими сторонами внешнеэкономической деятельности, тем сильнее оказывается риск дезинтеграции Союза. На его снижение, как представляется, должны быть направлены координация валютных политик стран-участниц и последовательные шаги по формированию общего пространства для движения капиталов.

Евразийский экономический союз сегодня не представляет собой самодостаточный рынок. Однако его производственный и логистический потенциал в перспективе мог бы сделать ЕАЭС важнейшим связующим звеном экономических связей Европы и Азиатско-Тихоокеанского региона. Для того, чтобы осуществить эту идею на практике, необходима одновременная активизация переговорного процесса на двух треках — восточном и западном.

Принципы долгосрочной стратегии

Конкурентоспособность российской экономики в ближайшие 15-20 лет – это готовность к гибким и относительно быстрым трансформациям и умение сводить потери к минимуму при стрессовых ухудшениях внешних условий. Текущий уровень ее соответствия этой задаче крайне низок.

Причин много, но одна из главных — отсутствие внятного плана институциональных структурных реформ, что запирает будущее развитие (даже при самом благоприятном стечении обстоятельств) в двухпроцентном «гетто» экономического роста при необходимости иметь минимум 3,5—4,0% в силу взятых на себя государством оборонных, социальных и других обязательств. К тому же, и эта «двойка» условна, так как вся совокупность санкций (вместе с ответными мерами) притормаживает потенциальный ВВП примерно на 1% в год.

Если предельно упростить напрашивающийся диагноз, то при продолжающейся структурно-политической анемии надежды на экономическую динамику могут быть связаны только с внешним спросом. Но прирастать он может лишь на новом предложении товаров и услуг из России, что опять-таки возвращает к исходной посылке о невозможности выжать такую дельту из наличествующей экономической структуры.

К этому добавляется и ощущение во властных структурах рисков перемен с точки зрения ослабления или вовсе утраты управляемости в госрегулировании. Текущий китайский опыт — громкий сигнал об этом: попытка движения по пути заявленных еще в 2013 г. структурных реформ получила «сопровождение» в виде повторяющихся фондовых кризисов, непоследовательных действий финансовых регуляторов и общего замедления экономики. Курс к новой модели развития КНР приходится править «на ходу» (наглядный пример — реформирование китайских госкомпаний). Протяженность же дистанции, которую предстоит пройти, становится еще более неопределенной.

В итоге российские власти все заметнее тяготеют к некому «историческому компромиссу» между рисками, которыми не готовы управлять, и необходимостью действий, когда, как в «Алисе в стране чудес», чтобы оставаться на месте, надо бежать вдвое быстрее. Отсюда стремление плавно «облагораживать» российский госкапитализм и его «ручное управление» с помощью «генной инженерии» в виде «лучших деловых практик», разнообразных «технологических платформ» тиражирования опытов «Сколково» и т. п. В этом же ряду — замена топ-менеджеров в госкомпаниях, приостановление бюджетного правила и заявления о намерениях «по-жесткому» скорректировать бюджет на 2016 г., заморозить тарифы инфраструктурных монополий и даже повысить пенсионный возраст. Одновременно растет популярность заново редактируемых сценариев «мобилизационной модернизации» с уклоном в изоляционизм. 

Вместе с тем, нельзя вовсе исключить некой правки институционально-регулятивной среды, новые элементы которой, впрочем, как уже не раз случалось, с высокой вероятностью могут оказаться в «полусонном» состоянии, либо вообще в специально выбранном для них «спящем режиме». 

В этом контексте поворот на Восток — естественный ресурс такого рода «компромисса», причем используемый не только как новая «судьбоносная» идея, но и все-таки как побуждение к реальным действиям, которые (хотя медленно и трудно) подталкивают российский корабль госуправления к развороту в фарватер структурной повестки. Поскольку проблемы и ограничения, в которые упирается это маневрирование, носят всероссийский характер, то и эффективность решений чем дальше, тем больше становится зависимой от погружения в общесистемные проблемы.

По мере реализации проекта (уже оснащенного федеральными законами) «Свободный порт Владивосток» накопленный опыт, например, вполне может быть востребован (прежде всего, в плане повышения степеней свободы предпринимательства) применительно к Азово-Черноморскому побережью и другим территориям, имеющим непосредственный выход к морю. С другой стороны, наполнение тех же дальневосточных ТОРов реальным инвестиционным содержанием напрямую будет зависеть от результатов практики государственно-частного партнерства, складывающейся в других российских регионах.

На необходимость повышения внимания к «вопросам не частного характера» уже ясно указывают восточные углеводородные устремления госкомпаний, столкнувшихся с перспективой завершения геополитически ориентированных строек на грани рентабельности при затратах в триллионы рублей. 

Поправить положение одним только линейным наращиванием к концу десятилетия поставок за рубеж сырой нефти и природного газа не удастся. Нужен запуск общероссийского алгоритма реальной модернизации ТЭК, текущее состояние которого уже стало острой структурной проблемой. Главный смысл назревшего структурного маневра – наращивание добавленной стоимости на основе опережающего развития высоких переделов: от нефтегазопереработки (ее надо создавать заново) и нефтегазохимии (по сути требуется сформировать новую единую отрасль ) к современному химкомплексу (его базовая продукция в настоящее время на поколение отстает от мировой планки, а доля России на глобальном рынке колеблется в пределах 1—2%) и далее к специальной химии и фармацевтике. Между тем, соотношение добавленной стоимости у скважины и на седьмом переделе — 1:100.

Вывод очевиден: высокотехнологичная «надстройка» над российской ресурсной базой — это одно из главных слагаемых нового позиционирования России в глобальном хозяйстве. Такие же «окна возможностей» приоткрываются в реализации идеи Азиатского энергокольца, расширении агроэкспорта, выходе на позиции системообразующего международного оператора транспортно-логистических услуг. Есть они и в других сферах.

Вместе с тем, поворот к АТР в своих обнаруживающихся ограничениях и возможностях собственно на дальневосточном треке все более упирается в необходимость проведения структурных реформ на общероссийском экономическом пространстве в целом. В этом же и точка отсчета долгосрочной стратегии нового позиционирования России в глобальном хозяйстве, способной принести реальные результаты.

В качестве основных принципов алгоритма ее выработки следовало бы исходить из:

  • цели превращения российского хозяйства в развитую экономику (по международно признанным критериям соответствия членству в ОЭСР);

  • активного участия в создании глобальных стандартов деловых практик (по сути, правил международной конкуренции, единых и для Запада, и для Востока) и их имплементации в юрисдикцию и экономику России;

  • использования потенциала ВТО и определения позиций как в отношении реформирования ее переговорного процесса, так и перспектив взаимодействия с возникающими макрорегиональными форматами торгово-инвестиционного сотрудничества (ТТП, ТТИП, РВЭП);

  • проведения экспортоориентированной структурной политики (в секторальном и региональном измерениях) с ясным определением приоритетных направлений; использования для этого потенциала импортозамещения и локализации выпуска в России продукции известных международных брендов;

  • ставки не столько на прорыв в уже сложившиеся в мире экспортные потоки, но прежде всего на развитие отечественных бизнесов, способных создавать «продуктовые линейки» для новых, в том числе «сетецентричных» рынков, где основная добавленная стоимость создается инжинирингом, программным обеспечением и сетевым взаимодействием (включая инфраструктуру интернета) — например, в дигитализации транспорта, промышленности, медицины и образования;

  • интенсивного встраивания в глобальные цепи добавленной стоимости и сопровождающие их инвестиционные потоки и технологический трансфер, что, в свою очередь, потребует тесной международной координации установлений в сфере госрегулирования экономики (от налоговых режимов до технических стандартов, экологических нормативов и т. п.);

  • максимального расширения числа стран-партнеров по торговому и инвестиционному сотрудничеству в АТР;

  • углубления интеграционных процессов в ЕАЭС, заключения «союзных» соглашений о зонах свободной торговли с «третьими» странами при уверенности в их взаимовыгодности;

  • необходимости выведения российских экспортеров на финансовые рынки главных стран-партнеров в торговле и инвестициях;

  • поощрения трудовой миграции из России в страны АТР (за опытом, деловыми связями и т. п.) со стимулированием последующего участия в деятельности российских компаний на этом рынке, включая разработку специальных программ, выстроенных в форматах государственно-частного партнерства;

  • гибкой господдержки (ее современные институты в России делают только первые шаги) субъектов ВЭД, ориентированной прежде всего на содействие стратегическому бизнес-планированию, созданию новых конкурентоспособных продуктов, тщательное изучение целевых зарубежных рынков и адаптивную подготовку необходимой инфраструктуры (транспортно-логистическая составляющая и др.);

  • необходимости перехода к среднесрочному таргетированию счета текущих операций для оптимизации управления внешними рисками через изменение параметров денежно-кредитной, валютной и бюджетной политики и проведение структурных реформ (повышение комфортности инвестиционного климата, непосредственно влияющего на интенсивность притока/оттока капитала).

Потребуются, естественно, и внешнеполитические инициативы, направленные не только на ослабление текущей напряженности в отношениях с Западом и отмену санкционных режимов, но и создание и укрепление международных гарантий бесконфликтной трансформации глобального хозяйства.

Чем дальше российская власть будет эксплуатировать «восточно-разворотный» ресурс приспособления к экономической реальности, делая при этом хотя бы небольшие, но реальные шаги к новой модели развития, тем быстрее она втянется в логику действий, уводящих от поддержания госуправленческого статус-кво. При этом важно не потерять ориентиры. Императивы реинтеграции в глобальное хозяйство (без искусственного разделения на Восток и Запад) и алгоритмы ее долгосрочной стратегии способны стать постоянным напоминанием об этом.

Принципиальным условием успеха была и остается позиция гражданского общества в России: структурные реформы требуют своей политической технологии, когда экономическая политика из потока «ордонансов» сверху вниз через постоянно работающие диалоговые форматы становится системой отношений между государством, бизнесом и опять-таки гражданским обществом по поводу выработки и исполнения решений власти, касающихся «текущей жизни» и перспектив российского хозяйства.

Скачать полную версию проекта доклада

PDF 1.4 МБ INSOR_20150921rep.pdf

Использование материалов сайта разрешено только при наличии активной ссылки на источник.
Все права на картинки и тексты принадлежат их авторам.